Потому что у меня была Тамара.

Моя Тамара!

Каким новым оказалось это удивительное слово — «моя»!

В нём было что-то взрослое, меня охватывало неясное чувство собственника, когда кто-нибудь из приятелей говорил мне: «Твоя-то вчера на танцах была в таком классном платье!»

Это сладкое слово «моя»!

Наверное из него рождалась моя ревность.

Я ревновал Тамару по любому поводу. Взять те же вчерашние танцы. Сам я не смог прийти, а потому жутко переживал, с кем и сколько раз танцевала моя девушка.

Как великое одолжение, нам разрешали приходить на танцы в школу, где мы прежде учились. Но мы чувствовали себя неловко, наверное потому, что здесь не было наших сверстников. Хотелось одного: порадовать Тамару двумя-тремя танцами и тихо уйти с ней в прохладную темноту ночи, чтобы, уединившись, целоваться до потери сознания.

Лёшка и Наташа отныне гуляли сами по себе.

Мы не мешали друг другу, и это было чудесно.

Целоваться стоя было приятно, но неудобно.

Хотелось сесть.

И мы с Тамарой нашли себе местечко.

У речки, на маленьком деревянном мостике, совсем недалеко от дома моей девушки.

Этот мостик почему-то назывался «кладочка».

Свесив вниз ноги, мы осторожно садились на кладочку. Теплое, не очень широкое бревно служило нам верой и правдой. Вечером этой кладочкой уже никто не пользовался, и мы могли сидеть здесь сколько угодно.

Теперь это было наше место.

Мы целовались, целовались и целовались.

Сладок и памятен первый поцелуй, но он такой робкий и неумелый. Но как быстро и как легко освоили мы эту немудрёную науку, и уже через пару вечеров я целовал мою девушку так жарко и страстно, что у нас обоих захватывало дух.

— Не нужно так сильно… — капризно жаловалась она.

— Хорошо, не буду, — послушно отвечал я.

На некоторое время я становился паинькой, и мои губы едва-едва прикасались к нежным девичьим губам. Левой рукой я обнимал Тамару за плечи, правая ладонь робко покоилась на моих коленях.